Неточные совпадения
Сияние месяца там и там: будто
белые полотняные платки развешались
по стенам,
по мостовой,
по улицам; косяками пересекают их
черные, как уголь, тени; подобно сверкающему металлу блистают вкось озаренные деревянные крыши, и нигде ни души — все спит.
Наступила самая торжественная минута. Тотчас надо было приступить к выборам. Коноводы той и другой партии
по пальцам высчитывали
белые и
черные.
Но туча, то
белея, то
чернея, так быстро надвигалась, что надо было еще прибавить шага, чтобы до дождя поспеть домой. Передовые ее, низкие и
черные, как дым с копотью, облака с необыкновенной быстротой бежали
по небу. До дома еще было шагов двести, а уже поднялся ветер, и всякую секунду можно было ждать ливня.
Ночами перед Самгиным развертывалась картина зимней, пуховой земли, сплошь раскрашенной
по белому огромными кострами пожаров; огненные вихри вырывались точно из глубины земной, и всюду,
по ослепительно
белым полям, от вулкана к вулкану двигались, яростно шумя, потоки
черной лавы — толпы восставших крестьян.
День, с утра яркий, тоже заскучал, небо заволокли ровным слоем сероватые, жидкие облака, солнце, прикрытое ими, стало, по-зимнему, тускло-белым, и рассеянный свет его утомлял глаза. Пестрота построек поблекла, неподвижно и обесцвеченно висели бесчисленные флаги, приличные люди шагали вяло. А голубоватая, скромная фигура царя, потемнев, стала еще менее заметной на фоне крупных, солидных людей, одетых в
черное и в мундиры, шитые золотом, украшенные бляшками орденов.
Диомидов, в ярко начищенных сапогах с голенищами гармоникой, в
черных шароварах, в длинной,
белой рубахе, помещался на стуле, на высоте трех ступенек от земли; длинноволосый, желтолицый, с Христовой бородкой, он был похож на икону в киоте. Пред ним, на засоренной, затоптанной земле двора, стояли и сидели темно-серые люди; наклонясь к ним, размешивая воздух правой рукой, а левой шлепая
по колену, он говорил...
Какая-то сила вытолкнула из домов на улицу разнообразнейших людей, — они двигались не по-московски быстро, бойко, останавливались, собирались группами, кого-то слушали, спорили, аплодировали, гуляли
по бульварам, и можно было думать, что они ждут праздника. Самгин смотрел на них, хмурился, думал о легкомыслии людей и о наивности тех, кто пытался внушить им разумное отношение к жизни.
По ночам пред ним опять вставала картина
белой земли в красных пятнах пожаров,
черные потоки крестьян.
Соединение пяти неприятных звуков этого слова как будто требовало, чтоб его произносили шепотом. Клим Иванович Самгин чувствовал, что
по всему телу, обессиливая его, растекается жалостная и скучная тревога. Он остановился, стирая платком пот со лба, оглядываясь. Впереди, в лунном тумане,
черные деревья похожи на холмы,
белые виллы напоминают часовни богатого кладбища. Дорога, путаясь между этих вилл, ползет куда-то вверх…
Слева распахнулась не замеченная им драпировка, и бесшумно вышла женщина в
черном платье, похожем на рясу монахини, в
белом кружевном воротнике, в дымчатых очках; курчавая шапка волос на ее голове была прикрыта жемчужной сеткой, но все-таки голова была несоразмерно велика сравнительно с плечами. Самгин только
по голосу узнал, что это — Лидия.
Вороны (я сужу
по устройству крыльев), напротив, меньше наших: синие, голубые, но с
черными крыльями и с
белыми симметрическими пятнами на крыльях, как и наши.
Несколько испанок в
черных, метиски в
белых мантильях и полосатых юбках; они стояли на коленях
по две,
по три, уткнувшись носами в книгу и совсем закрывшись мантильями.
Выше я уже сказал, что, вопреки климату, здесь на обеды ездят в суконном платье,
белое надевают только
по утрам, ходят в
черных шляпах, предпочитают нежным изделиям манильской соломы грубые изделия Китая, что даже индиец рядится в суконное пальто вместо своей воздушной ткани, сделанной из растения, которое выросло на его родной почве, и старается походить на метиса, метис на испанца, испанец на англичанина.
В Австралии есть кареты и коляски; китайцы начали носить ирландское полотно; в Ост-Индии говорят все по-английски; американские дикари из леса порываются в Париж и в Лондон, просятся в университет; в Африке
черные начинают стыдиться своего цвета лица и понемногу привыкают носить
белые перчатки.
Я обогнул утес, и на широкой его площадке глазам представился ряд низеньких строений, обнесенных валом и решетчатым забором, — это тюрьма.
По валу и на дворе ходили часовые, с заряженными ружьями, и не спускали глаз с арестантов, которые, с скованными ногами, сидели и стояли, группами и поодиночке, около тюрьмы. Из тридцати-сорока преступников, которые тут были, только двое
белых, остальные все
черные.
Белые стыдливо прятались за спины своих товарищей.
Десерт состоял из апельсинов, варенья, бананов, гранат; еще были тут называемые по-английски кастард-эппльз (custard apples) плоды, похожие видом и на грушу, и на яблоко, с
белым мясом, с
черными семенами. И эти были неспелые. Хозяева просили нас взять
по нескольку плодов с собой и подержать их дня три-четыре и тогда уже есть. Мы так и сделали.
Белых жителей не видно
по улицам ни души: еще было рано и жарко, только
черные бродили кое-где или проезжали верхом да работали.
Мы воротились в город и пошли
по узенькому ручью, в котором
черные бабы полоскали
белье.
Вот он, поэтический образ, в
черном фраке, в
белом галстухе, обритый, остриженный, с удобством, то есть с зонтиком под мышкой, выглядывает из вагона, из кеба, мелькает на пароходах, сидит в таверне, плывет
по Темзе, бродит
по музеуму, скачет в парке!
Незаплетенные
черные косы метались
по белой шее.
Яков был в
черном фраке и
белом галстуке, а Егорка, Петрушка и новый, только что из деревни взятый в лакеи Степка, не умевший стоять прямо на ногах, одеты были в старые, не
по росту каждому, ливрейные фраки, от которых несло затхлостью кладовой. Ровно в полдень в зале и гостиной накурили шипучим куревом с запахом какого-то сладкого соуса.
С первого же взгляда я узнал маньчжурскую пантеру, называемую местными жителями барсом. Этот великолепный представитель кошачьих был из числа крупных. Длина его тела от носа до корня хвоста равнялась 1,4 м. Шкура пантеры, ржаво-желтая
по бокам и на спине и
белая на брюхе, была покрыта
черными пятнами, причем пятна эти располагались рядами, как полосы у тигра. С боков, на лапах и на голове они были сплошные и мелкие, а на шее, спине и хвосте — крупные, кольцевые.
Когда он бежит
по тайге, среди кустарников, лишенных листвы,
черный, желтый и
белый цвета сливаются, и зверь принимает однотонную буро-серую окраску.
Животное это
по размерам своим значительно уступает обыкновенному бурому медведю. Максимальная его длина 1,8 м, а высота в плечах 0,7 м при наибольшем весе 160 кг. Окраска его шерсти —
черная, блестящая, на груди находится
белое пятно, которое захватывает нижнюю часть шеи. Иногда встречаются (правда, очень редко) такие медведи, у которых брюхо и даже лапы
белые. Голова зверя конусообразная, с маленькими глазками и большими ушами. Вокруг нее растут длинные волосы, имеющие вид пышного воротника.
Эта бойкая и подвижная птица с
белым,
черным и красным оперением все время перелетала с одного дерева на другое, часто постукивала носом
по коре и, казалось, прислушивалась, стараясь
по звуку угадать, дуплистое оно или нет.
Всюду на цветах реяли пчелы и осы, с шумом
по воздуху носились мохнатые шмели с
черным, оранжевым и
белым брюшком.
Мы вышли в экскурсию после обеда и, подойдя к горе, стали подыматься
по глинистым обвалам, взрытым лопатами жителей и весенними потоками. Обвалы обнажали склоны горы, и кое-где из глины виднелись высунувшиеся наружу
белые, истлевшие кости. В одном месте деревянный гроб выставлялся истлевшим углом, в другом — скалил зубы человеческий череп, уставясь на нас
черными впадинами глаз.
Он бежал через полянку,
по высокой траве, и мне от него видна только была его
черная голова и закушенный язык в
белых зубах.
Мортье вспомнил, что он знал моего отца в Париже, и доложил Наполеону; Наполеон велел на другое утро представить его себе. В синем поношенном полуфраке с бронзовыми пуговицами, назначенном для охоты, без парика, в сапогах, несколько дней не чищенных, в
черном белье и с небритой бородой, мой отец — поклонник приличий и строжайшего этикета — явился в тронную залу Кремлевского дворца
по зову императора французов.
Когда я увидел его впервые, мне вдруг вспомнилось, как однажды, давно, еще во время жизни на Новой улице, за воротами гулко и тревожно били барабаны,
по улице, от острога на площадь, ехала, окруженная солдатами и народом,
черная высокая телега, и на ней — на скамье — сидел небольшой человек в суконной круглой шапке, в цепях; на грудь ему повешена
черная доска с крупной надписью
белыми словами, — человек свесил голову, словно читая надпись, и качался весь, позванивая цепями.
В полдень — снова гудок; отваливались
черные губы ворот, открывая глубокую дыру, завод тошнило пережеванными людями,
черным потоком они изливались на улицу,
белый мохнатый ветер летал вдоль улицы, гоняя и раскидывая людей
по домам.
Выучился по-нашему, лопочет, бывало: ваш сторона нет
белый, он —
черный, злой!
Растительность на горах, как травяная, так и кустарниковая, пышная; зато древесная, как и везде
по морскому побережью, очень бедна. Редколесье состоит главным образом из лиственницы, ольхи, дуба,
черной и
белой березы.
Летняя окраска его весьма пестрая: общий тон шерсти красно-кирпичный;
по сторонам тела расположено семь рядов
белых пятен величиной с яблоко;
по спине проходит
черный ремень; хвост животного, которым он постоянно помахивает, украшен длинными
черными волосами.
Черные, с синим отливом и
белыми пятнами на спине, они быстро плавали
по лагуне и часто ныряли.
По мере приближения к Сихотэ-Алиню лес становился гуще и больше был завален колодником. Дуб, тополь и липа остались позади, и место
черной березы заняла
белая.
Я узнал ее
по чекотанию и
черному с
белым оперению.
Подбежали к косной трое бойких ловцов, все трое одеты по-праздничному — в ситцевых рубахах, в
черных плисовых штанах, с картузами набекрень. Петр Степаныч наперед откупил у них вечерний улов в шашковых снастях.
По песку был раскинут невод из бо́тальной дели, изготовили его ловцы на случай, если купцы вздумают не только рыбу ловить, но на
бель тони закидывать. Одаль рашни́ и бо́тала лежали. Тоже на всякий случай ловцы их припасли.
Вдруг тихими, неслышными шагами вошла Анисья Терентьевна Красноглазиха, в обычном темно-синем сарафане, в
черной душегрейке, повязанная
по голове
белым платком в знак похоронной печали, и с толстой книгой под мышкой. Помолилась она перед стоявшею в головах покойника иконой, поклонилась в землю Марку Данилычу, потом отвесила низкий поклон Патапу Максимычу.
Пóд вечер, только что солнышко спряталось за окрайну леса, что
чернеет по закраю неба вкруг Комарова, только что поляны возле перелесков
белыми волнами вечернего тумана подернулись, Фленушка с Марьюшкой, осторожно выйдя за околицу и сторожко озираясь во все стороны, тихо спустились в Каменный Вражек. Там уж сидели казанец с саратовцем.
Лишь за три часа до полуночи спряталось солнышко в
черной полосе темного леса. Вплоть до полунóчи и зá полночь светлынь на небе стояла — то
белою ночью заря с зарей сходились. Трифон Лохматый с Феклой Абрамовной чем Бог послал потрапезовали, но только вдвоем, ровно новобрачные: сыновья в людях, дочери
по грибы ушли, с полдён в лесу застряли.
По синим струям взад и вперед птицами летят пароходы, оставляя за собой полосы
черного дыма вверху,
белые ленты пены кипучей внизу…
В ложах и креслах чиновно-светский монд, с преобладанием военных,
по манере держать себя мало отличался от теперешнего. Бросилось мне в глаза с верхов, что тогдашние фешенебли, не все, но очень многие, одевались так:
черный фрак, светло-серые панталоны, при
черном галстуке и
белом жилете.
С обеих сторон, на уступах, рос виноград; солнце только что село, и алый тонкий свет лежал на зеленых лозах, на высоких тычинках, на сухой земле, усеянной сплошь крупным и мелким плитняком, и на
белой стене небольшого домика, с косыми
черными перекладинами и четырьмя светлыми окошками, стоявшего на самом верху горы,
по которой мы взбирались.
Масти он был довольно редкой и смешной: весь серый, мышастый, и только
по крупу у него шли пестрые,
белые и
черные пятна.
В сентябре 1861 года город был поражен неожиданным событием. Утром на главной городской площади, у костела бернардинов, в пространстве, огражденном небольшим палисадником, публика, собравшаяся на базар, с удивлением увидела огромный
черный крест с траурно —
белой каймой
по углам, с гирляндой живых цветов и надписью: «В память поляков, замученных в Варшаве». Крест был высотою около пяти аршин и стоял у самой полицейской будки.
В прекрасный зимний день Мощинского хоронили. За гробом шли старик отец и несколько аристократических господ и дам, начальство гимназии, много горожан и учеников. Сестры Линдгорст с отцом и матерью тоже были в процессии. Два ксендза в
белых ризах поверх
черных сутан пели
по — латыни похоронные песни, холодный ветер разносил их высокие голоса и шевелил полотнища хоругвей, а над толпой, на руках товарищей, в гробу виднелось бледное лицо с закрытыми глазами, прекрасное, неразгаданное и важное.
Вы смотрите и на полосатые громады кораблей, близко и далеко рассыпанных
по бухте, и на
черные небольшие точки шлюпок, движущихся
по блестящей лазури, и на красивые светлые строения города, окрашенные розовыми лучами утреннего солнца, виднеющиеся на той стороне, и на пенящуюся
белую линию бона и затопленных кораблей, от которых кой-где грустно торчат
черные концы мачт, и на далекий неприятельский флот, маячащий на хрустальном горизонте моря, и на пенящиеся струи, в которых прыгают соляные пузырики, поднимаемые веслами; вы слушаете равномерные звуки ударов вёсел, звуки голосов,
по воде долетающих до вас, и величественные звуки стрельбы, которая, как вам кажется, усиливается в Севастополе.
Над горизонтом моря,
по которому дымилась полоса
черного дыма какого-то парохода, ползли длинные
белые облака, обещая ветер.
Вдоль стен
по обеим сторонам залы идут мраморные колонны, увенчанные завитыми капителями. Первая пара колонн служит прекрасным основанием для площадки с перилами. Это хоры, где теперь расположился известнейший в Москве бальный оркестр Рябова:
черные фраки,
белые пластроны, огромные пушистые шевелюры. Дружно ходят вверх и вниз смычки. Оттуда бегут, смеясь, звуки резвого, возбуждающего марша.
Никогда потом в своей жизни не мог припомнить Александров момента вступления в училище. Все впечатления этого дня походили у него в памяти на впечатления человека, проснувшегося после сильнейшего опьянения: какие-то смутные картины, пустячные мелочи и между ними
черные провалы. Так и не мог он восстановить в памяти, где выпускных кадет переодевали в юнкерское
белье, одежду и обувь, где их ставили под ранжир и распределяли
по ротам.